Калмыцкий след в истории Ставрополя-Тольятти столь же глубок, сколь ставропольский след в истории калмыков. Но если мы говорим, что наш город когда-то был «столицей крещеных калмыков», не без умиления, то калмыковеды поминают эту эпоху не без горечи…

Корни ветра – в чистом поле. Там же и корни калмыков. Веками им не нужно было иного удела, кроме как мирно пасти скот на огромных пространствах от Монголии до Дона, «отстегивая» лишь своим феодалам-зайсангам и – временами – успешно отбиваясь от тех, кому было лень пасти.

Вот только от желающих «пасти народы», как выразился Гумилев, калмыкам не удается уклониться хронически. Ни при царях, ни при советах, ни при новых ханах, покупающих на выборах голоса своих подданных за пакет молока...

Была, оказывается, такая наука – советское калмыковедение. Воспрянув уже после смерти «отца народов», историки-калмыковеды немало потрудились в поиске народных корней. В поиске доказательств, что калмыки с легким сердцем распрощались с проклятым феодальным прошлым (одно их участие в Пугачевском бунте чего стоит!) и, сбросив оковы, внесли неоценимую лепту в общенародное социалистическое счастье.

Немало гневных станиц в исследованиях отдано ставропольскому периоду – действительно одной из самой трагических страниц в их дореволюционной истории  

Вот что, например, пишет об этом в книге «Участие калмыков в крестьянской войне под руководством Е.И. Пугачева (1773-1775 гг.)» (Элиста, 1971) патриарх калмыковедения Т. Беликов:

«Весною 1738 года 700 семейств (2104 души обоего пола) астраханских и донских крещеных калмыков во главе с княгиней А. Тайшиной, владельцами и зайсангами по решению Сената были поселены в урочище Кунья Воложка... Для А. Тайшиной и ее приближенных здесь была построена крепость, названная решением Сената от 14 мая 1739 года Ставропольской, под кочевья калмыкам были отведены земли, простиравшиеся между реками Сок, Кондурча и Черемшан»...

При этом калмыки прибыли в большинстве своем со скотом, с кибитками, со скарбом и, хоть и небольшими, но все же «подъемными», выданными им при крещении.

«Страшное зрелище представляли собой эти люди, гонимые нуждою с родных степей в неизвестные для них края... – пишет далее Беликов. – По прибытии на место каждой семье вновь было выдано столько же денег, сколько они получили при крещении, а также "на первый случай по одному четвертаку муки и по одному гарнцу крупы на человека в месяц"»...

Приобщить кочевников к земледелию «в калмыцкой степи» оказалось делом крайне сложным (благо, пастбищ для тех, у кого хватало скота, было вволю). А на приличные казенные суммы для «полного пансиона» переселенцев калмыцкой княгине, да и самому Василию Татищеву, рассчитывать не приходилось. Да и впоследствии, когда обоих не стало, пособиями калмыков правительство не очень-то баловало. На государевой же службе – охране силами Ставропольского калмыцкого казачьего войска Закамской укрепленной линии – использовало вполне. Заслуги калмыков (и не только ставропольских) в защите границ Российского государства от кочевников, а затем и в разгроме армии Наполеона, и в самом деле неоценимы...

«Брошенная в чужие края, оторванная от привычной обстановки и родственников, лишенная средств к существованию, подавляющая часть ставропольских калмыков была обречена на голодную смерть», – пишет калмыцкий историк. (См. также свидетельства о жизни ставропольских калмыков академика Ивана Лепехина. – С.М.). И приводит цифры «исключительно высокой смертности»: в один из годов среди сравнительно немногочисленного калмыцкого населения Ставропольского уезда умерло 295 человек, при этом родилось 515. «Оренбургская губернская канцелярия, занимавшаяся специально обследованием жизни ставропольских калмыков, вынуждена была признать, что тяжелые материальные условия проживания были причиной исчезновения целых фамилий калмыков, некогда проживавших в г. Ставрополе и его окрестностях»...

Что сказать – калмыкам здесь и в самом деле пришлось несладко. Но сто с небольшим лет пребывания в наших местах (в 1842-м по указу Николая I им опять вернули родные степные просторы) не прошли даром: если верить преданию, уезжая, калмыки целовали ставропольскую землю.

Но об этом в работах советских калмыковедов ни слова. И уж тем более – ни строчки о том, что случилось с ними еще сто лет спустя. А жаль – ведь без этой страницы истории многострадального, лишь большевиками «спасенного от гнета и рабства» народа, калмыковедение выглядит жалкой псевдонаукой.

К счастью, существуют другие «калмыковедческие» издания. Вот что написано в «Черной книге коммунизма» (Куртуа С., Верт Н. и др. Черная книга коммунизма... Преступления. Террор. Репрессии. – М.: Три века истории, 2001).

27-30 декабря 1943 года по распоряжению Сталина 93139 калмыков – включая внуков и правнуков наших ставропольских первопоселенцев – чекисты погрузили в товарняки и отправили на спецпоселение в Сибирь. Вождь обвинил весь калмыцкий народ в «пособничестве немецким фашистам». Повод для массовой депортации казался стране вполне убедительным: в ответ на предоставление калмыкам подобия самоуправления те создали корпус конной кавалерии для борьбы с советскими партизанами численностью в несколько тысяч человек. (Для сравнения: в «Русской освободительной армии» Власова было две полноценных дивизии. – С.М.).

Несмотря на то что «потенциально опасных советскому режиму элементов» в Калмыкии было всего 1-2 процента от всего населения, высылали целыми семьями и улусами. В основном – женщин, стариков и детей, поскольку большая часть дееспособных мужчин воевала в Красной армии.

Далее – документальные свидетельства:

«Берия в письме, направленном Микояну, в ноябре 1944 года, т. е. год спустя после высылки калмыков, признавался, что "они были поставлены в чрезвычайно трудные санитарные условия проживания: большинство из них не имело ни жилья, ни одежды, ни обуви". Два года спустя двое ответственных сотрудников НКВД отчитывались: «30% калмыков, способных работать, не работают, потому что у них нет обуви. Полная невозможность привыкнуть к суровому климату, к непривычным условиям, незнание языка проявляются постоянно и вызывают дополнительные трудности»...

«Положение высланных в Сибирь калмыков трагично, – писал Сталину Д.П. Пюрвеев, бывший президент Калмыцкой АССР. – Они потеряли свой скот. Они приехали в Сибирь, лишенные всего... Они мало приспособлены к существованию в качестве производителей... Калмыки, распределенные по колхозам, не получили ничего, поскольку у самих колхозников ничего нет. Что касается тех, кто попал на предприятия, то им не удалось привыкнуть к новому для них положению рабочих, откуда проистекает их нетрудоспособность, не позволяющая им себя прокормить»...

Два года спустя, в январе 1946-го, из девяноста трех тысяч высланных калмыков осталось 70 тысяч... В сибирской мерзлоте остался каждый четвертый. Причем, как утверждают ведущие западные историки, естественная смерть была лишь незначительной частью всех смертей...

Честное слово, на этом фоне «черные» ставропольские страницы калмыцкой истории кажутся легким чтивом.